Вагиф Абилов (object) wrote,
Вагиф Абилов
object

Categories:

Мой друг Костя

Я продолжаю думать об этом и ничего не могу с собой поделать. Это личная и грустная запись, и на всякий случай я убираю ее под кат.


У моего близкого друга Кости погиб сын. Одиннадцатилетний мальчик попал под машину. Мне по-прежнему тяжело это осознать, не только из-за необъятности утраты, но и потому, что Костя всегда был наполнен такой самоиронией и легкостью отношения к себе, что я просто не могу себе представить его под тяжестью такого горя.

Есть несколько человек, наполняющих мою жизнь смыслом, и Костя – один из них.

По иронии судьбы наша двадцатилетняя дружба началась в помещении институтского комитета комсомола, куда нас занесла общественная работа ( таких вот змей пригревала комсомольская организация). Я был комсоргом курса, Костя – культоргом факультета, и раз в неделю мы собирались на заседания факультетского бюро – долгие и бездарные. Не имеющий видов на комсомольскую карьеру, я тосковал на протяжении долгих часов обсуждений липовых соцобязательств и всякой подобной ерунды. Костя, объявившийся там позже меня, на тоскливое времяпрепровождение был совершенно не настроен. Прогуливая большую часть заседаний, он озарял свои редкие посещения обезоруживающей аполитичностью. Познакомившись со мной, он решил скрепить узы знакомства анекдотом и перегнувшись через стол, заговорил громким шепотом: «Стоит Дзержинский в ГУМе, торгует майками с надписью "РСДРП". Подбегает Крупская: "Эй, Железный, тикаем, на третьей линии Лысого со жвачкой взяли!"» При этом за столом происходило чуть ли не увтерждение кандидатуры на прием в партию.

Эпизод с общественной работой был для Кости совершенно нетипичным – просто он с первых студенческих лет писал стихи и песни, и обладая на редкость располагающим характером, был записан в активисты. Он действительно был очень общественным человеком, но вне всяких организационных форм. Очень скоро мы с ним сблизились именно на основе общих песенных интересов, и здесь его влияние на меня было основополагающим. Я в те годы играл то, что принято называть тяжелым роком. Основной упор там делался на качество аранжировок – тоже полезная школа – но тексты песен были по большей части помпезные, если не сказать - бездарные. Мне все это больше надоедало, казалось глупым, но бросать музыку не хотелось. Костя открыл мне новый мир.

Увлечение обериутами в начале восьмидесятых было хоть и не исключительным, но нечастым явлением. Тексты ходили в списках, публичных материалов не было. Костя вытащил на студенческую сцену "Муху" Олейникова.

Забытые чувства в груди,
И сердце мне гложет змея,
И нет ничего впереди,
О муха, ах птичка моя!


- грустно пел он под гитару, каждый раз вызывая восторг зала вырывающимся восклицанием "птИчка!".

Его собственные песни тоже шли на "ура", в каждой из них он ухитрялся оставаться романтиком, подтрунивая при этом над сентиментальностью своих чувств.

Мы взлетим за облака,
Снова будет жизнь легка.
Розовые тучки, ножки да ручки,
Ни жары ни сквозняка.


Для меня открылись Хармс, Олейников, Введенский. Я почувствовал необходимость сам что-то написать – порой это выглядело подражанием, порой получалось что-то свое. Но тон был задан, дверь открыта - я научился опираться на внешнюю дурашливость, несерьезность самовыражения, осознал, что самые сложные и глубокие чувства могут облекаться в такие формы. Я и раньше, должно быть, был к этому предрасположен, но только оказавшись рядом с человеком, внутренний мир которого жил по таким разгильдяйско-обериутским законам, понял, как много это для меня значит.

Жизнь наделила Костю редким даром – он обладал неиссякаемой иронией, никого при этом не обижая, потому что первым объектом ее приложения всегда оставался он сам. Особенно получалось у него реагировать на проявления излишней серьезности – он просто не мог проходить мимо такого. Все это не совсем обычным образом сочеталось с подлинным романтизмом его натуры. Я представлял его в мыслях – и в моей голове рождались стихотворные конструкции. Может быть скромное их количество и несерьезность не позволяет назвать это поэзией – но сегодня я могу сказать, что это был один из самых счастливых периодов моей жизни.

Я не любил сам петь свои песни или читать стихи – почти все они писались для Кости, и если я их исполнял сам, то говорил, что просто показываю. Требовалось костино присутствие, чтобы внести в них жизнеутверждающую печаль.

Я – твой Адам, - подходил он к концу сентиментального восьмистишия.
Ты – мой "Агдам", - завершал он с тихой грустью.

В его исполнении не было никакого стеба, оно не ставило целью рассмешить. Любой знающий Костю – а таковых среди зрителей было большинство – мог легко представить его примерно таким вот образом объясняющимся девушке в своих чувствах.

Я предпочту упасть с балкона сам,
Чем чтобы на меня вдруг кто свалился.
За что второе? В чем я провинился?
А в первом есть какой-то даже шарм.


- напевал он под неспешное арпеджио, и это звучало честно и убеждающе – с балкона нужно падать самому.

Костины открытия для меня не исчерпались причудливым миром обериутов. Придя в восторг от Лаэртского, Костя познакомил меня с его песнями в своем исполнении. Позже, во время единственного костиного приезда в Норвегию, мы устроили домаший концерт для русских друзей. Отыграв собственные песни, мы переместились на лужайку перед домом, где и провели остаток ночи. "Сиськи в тесте, это вкусно!" - раздавался под утро припев под гитару на непонятном норвежским соседям языке.

У нас были планы сделать из наших общих музыкальных занятий нечто большее, чем редкие концерты в студенческих залах. Этим планам помешал мой отъезд в Норвегию, но мне кажется, что не произойди это, вряд ли наши проекты стали бы тем, что мы замышляли. Хотя Костя из всех нас наиболее бескомпромиссно относился к нашим увлечениям и готов был ради них пожертвовать своим техническим образованием, он-то первый прежде всего ценил в этом непринужденность, и я слабо представляю его (как и себя, впрочем), зарабатывающим этим на жизнь. Да он и сам, когда по прошествии лет я задал ему нелегкий вопрос, жалеет ли он о том, что у нас не все сложилось, ответил, что теперь, пожалуй, и нет. «Ну стали бы мы в лучшем случае чем-то вроде Манго-Манго, записали бы за десять лет два-три альбома. Думаешь, это бы нас удовлетворило?»

Удивительно, но нам все же удалось продолжить традицию спонтанных клубных концертов – спонтанных условно, потому что организовывались они во время моих редких московских визитов. По концерту в год-два – вплоть до прошлого года.

Я все звал его снова к нам в Норвегию – на этот раз со всей семьей. А у него все никак не складывалось. Однажды он, объясняя невозможность скорого приезда, упомянул и о материальной стороне – на тот момент у него были большие траты. Может быть это было не совсем тактично, но я предложил помочь. Костя галантно, но уверенно предложение отклонил: «Ты же понимаешь, что я хочу получить от этой поездки максимум удовольствия. А это возможно, только если я приеду за свой счет.»

Мы виделись с ним во время каждого моего московского приезда – последний раз в апреле. Во время ночного разговора о жизни и обо всем Костя внезапно напомнил мне какое-то мое старое утверждение политического характера и сказал, что его тогда удивило, как я мог сказать такое. Это был какой-то разговор времен югославской войны – вообще удивительно, что мы могли об этом спорить, учитывая костино саркастическое отношение к политике. И тем более было удивительно, что он запомнил какие-то мои слова и вновь завел об этом разговор. Я как-то прокомментировал свой ответ, добавив, что вообще-то это не так важно и что на своей позиции я не наставиваю. «Вот это другое дело, - успокоился Костя, - такие вещи не должны быть для тебя важны и ты не должен на них настаивать.»

О том, что я завел дневник в интернете, Костя, вероятно, знал. А может и не знал. В любом случае, живое общение представляло для него столь абсолютную и неделимую ценность, что даже если бы он и зашел в мой журнал, то ненадолго – так, просто взглянуть, чем я там занимаюсь.

--------------------

Я позвонил ему после произошедшего, не зная, что сказать. Но это оказалось и ненужным – все равно на первой же фразе я размяк и так и просидел весь разговор с трубкой, не выговаривая целиком слова. Костя говорил, что, наверное, все еще не понимает, что же на самом деле произошло, рассказал, что пытается получить какие-то справки, а ему не дают, намекая на то, что надо заплатить за убыстрение процесса.

- Они так говорят тебе?
- Да, мне. Железные люди.

Потом он добавил, что к нему в голову лезут какие-то странные, непонятные мысли. «Знаешь, когда к нам в больнице вышла врач и сказала, что Саша умер, первое, о чем я подумал, было: "Ну вот, по крайней мере он теперь не станет наркоманом и не попадет в Чечню."»

Одна из моих первых мыслей после случившегося тоже показалась мне неуместной. Я подумал о вынашиваемой нами обоими идее собраться, чтобы более или менее прилично записать некоторые наши песни – для себя и друзей, и о том, что проект этот – по всей своей сути легкий и несерьезный – теперь неосуществим. Мне показалась постыдной эта жалость к несбывшемуся развлечению – ну какое теперь дело до этих забав? Но мысль возвращалась, и я перестал ее гнать от себя, поняв, что в основе ее не сомнительные творческие амбиции, а просто надежда на встречу, возможность быть друг с другом - чем эта идея на самом деле являлась. Пусть жизнь и наградила меня добрыми друзьями, выдав немало авансов, но в ней было не так уж много сокровенных с ними встреч, не так много, чтобы не помнить о каждой из них. Эти встречи придают смысл всему остальному, и та, несостоявшаяся, находилась в будущем, что делало свет от нее по-особому ярким и притягательным.

Им сейчас очень плохо, Косте и его жене Лене. Хуже уже не бывает. Я написал это, потому что ничего другого сейчас написать не могу. Вначале я хотел сделать эту запись только для себя, но мне рассказали, что есть поверие, согласно которому преумножение числа сочувствующих ослабляет боль страдающего. Я не то чтобы верю в поверия, даже такие чистосердечные, но если так часто не сбывается то, во что веришь, может когда-нибудь случиться и наоборот.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →