August 3rd, 2003

Default

(no subject)

Всю дорогу на пароме из Киля до Осло читал купленную по случаю книжку Led Zeppelin: From Early Days to Page and Plant. Занятно и в то же время грустно. Первая половина жизни группы - все шло идеально, поразительная удачливость во всем, последние годы - какой-то кошмар. Смерть сына Планта от непонятного вируса, два года концертного молчания, затворничество Планта, потом возвращение в студию и решение дать два концерта в Небуорте (более 150,000 зрителей на каждом концерте), общее ощущение, что вот-вот все пойдет снова, Джон Пол Джонс, внезапно ставший главным песенником и горящий энергией, новый стиль (купленный Джонсом синтезатор), запланированное турне по Штатам - и тут эта дурацкая история после первой же репетиции перед турне (обмывали купленный Пейджем дом).

"All My Love" с последнего диска - это не любовная лирика, это песня в память о сыне Планта.

Оказывается, Плант после распада группы записал свою версию "Sea Of Love", получившую хорошую прессу. И это его совершенно вывело из себя, в особенности утверждение, что эта песня демонстрирует выход его на качественно новый уровень. По его признанию, песня получилась скорее как шутливая импровизация. "Подумать только - после Kashmir, Whole Lotta Love и Black Dog, оказывается, моя вершина - это Sea Of Love! О Боже!"
Default

Бобышев и Найман

С легкой руки olshansky по ЖЖ пошла волна заметок о Бобышеве и Наймане, в основном сводящаяся к утверждению их бездарности. Ну, Ольшанский, положим, это случай клинический, это именно тот случай, про который Войнович в последнем своем романе пишет, что у некоторых вся информация перерабатывается в говно - механизм так устроен. Поэтому строки о том, что "Бобышев редкостный подонок", что у них с Найманом "злоба и зависть к Жозефу" в общем-то не вызывают особой реакции - чего еще прикажете ожидать? (Нет никакой у Наймана злобы к Бродскому!) Но вот herr_und_knecht приводит очень дельное замечание, без всяких бранных слов, но при этом мельком ("в скобках", как он сам пишет) замечает, что предположение о бездарности Бобышева и Наймана "сейчас вряд ли кто-нибудь кроме самих Н. и Б. станет оспаривать".

У меня, человека в общем-то непосвященного, возникает не то, чтобы протест, но ощущение пошлости темы. Может быть из-за моего преклонения перед Ахматовой, для которой Бобышев и Найман были частью "волшебного купола". После стихотворения Наймана об Ахматовой и его "Записок" я лучше останусь вот с этим:

Да, конечно, ее уже нет, умерла.
Но о том, как мне жить, еще не было речи,
Кто-то жалит уже - но еще не со зла,
Электричества нет - но и лучше, что свечи.
...

Хорошо... И хотя никакому ключу
Не открыть погребенную в хламе шкатулку,
Я теперь ни при чем и, когда захочу
Выхожу на последнюю эту прогулку.

Свет осенний по-прежнему льется с небес.
День безветренный. Тихо. И держатся прямо
Две фигуры, бредя через реденький лес:
Это я и прекрасная старая дама.


Мне в связи с этим вспомнились мемуары Катаева "Алмазный мой венец". Там было все очень занимательно - угадать, где там Булгаков, где Есенин, где Зощенко. Но было и ощущение пошлости описания - не последнюю роль, наверное, играло и то, что масштаб игриво описываемых писателей был несравнимо крупнее автора "Паруса одинокого". Так и здесь - наверное, чисто литературные и даже личностные претензии к Бобышеву оправданы, равно как и история с М.Б. многое объясняет. Но одно дело, когда о взаимоотношениях Андрея Рублева и Кирилла говорит Тарковский, другое - когда врывается человек, для которого "Ленин - это наше все".
Default

Интервью Германа

Алексей Герман зажигает:

Что это я тут сижу за одним столом с Бородиным, а он говорит Гранину: "А вот какой я Кремль-то построил". Я говорю: "Вы очень плохой Кремль построили". Потому что я был у Чубайса, он меня вызвал, я думал, что он меня хочет куда-то назначить, а он меня вызвал драть за то, что я по телевидению сказал, что "мы строили Америку, а построили нечаянно Африку". И когда я понял, что мне драть, я обиделся, он понял, что надо как-то снять конфликт, и мы пересели за такой столик, где лежали такие скрюченные бутерброды, и он говорит: "Вот видите, как кабинет, это турки построили". Я говорю: "У-у, молодцы какие турки!" А там же такая медная решетка дикой красоты. Я ее потянул - и вдруг эта решетка рухнула нам на столик, на этот сыр, на это кофе холодное, - и мы все в кофе отлетели, и из этой дыры огромной стал сыпаться бетон, балки, черепа - я не знаю, что, - и сыпалось, наверное, минуты три.

Я говорю: "Вот как вы построили". Он обиделся и сказал, что это неправда. Но у Чубайса он не может спрашивать, потому что Чубайс - вор. На что Гранин железно сказал: "Чубайс - не вор". Возникла пауза. Бородин сказал: "А вот ко мне в кабинет вошел Михалков, бухнулся на колени и попросил денег на картину, и я ему дал". Я говорю: "А из каких?" Ну, он говорит: "А из каких у меня были". Я говорю: "То есть, вы из кремлевских денег дали на картину, потому что бухнулся на колени и потому что поет "Мохнатый шмель на еловый пень" (я не помню слов). Это же нехорошо, это же, знаете, вы, вот что", - и вот ушел, больше не стал с нами сидеть. Пошел к людям, которые понимают, что попросишь - дашь.


UPDATE. Неужто Герман в самом деле сказал это кофе холодное? Или это стенограф постарался?